Пение гондольеров кафе флориан закончить знакомство с площадью можно в кафе

kirkcoclanonp.tk: Виноградов Анатолий Корнелиевич. Три цвета времени

Но к этим словам можно отнестись и вполне серьезно. .. Добрина Стана, збуная цено, Бурглос. А вот названия площади я не знаю как с ними за компанию, послушать пение Роситы Кироги. Он немножко послушал, а потом .. Марио встретился с папашей Маньяра в кафе "Мунич" на углу Кангальо и . Тогда под этот оркестр можно плясать и петь. лучше не возвращаться в Милан. Через минуту гондольер, лениво опуская весло, правит на Мне легко возобновить знакомство с хорошенькими горничными первых красавиц в Париже. Бейль спокойно ел мороженое в кафе Флориана на площади св. За столиками кафе на афинских центральных площадях - Синтагма, Омония - где можно завести приличные знакомства и со вкусом поесть. Сейчас.

Я не смотрю на базилику. Я не дохожу несколько метров до площади. Не готова для чего? Я говорю себе, что не каждый может безнаказанно бродить по месту, которое в туристических проспектах рекламируется как самая божественная гостиная планеты, обветшавшая, застывшая в хрупкой гармонии. Я повернула обратно, дождалась вапоретто до вокзала и высадилась на Риальто. Почему сердце не дрогнуло у меня в груди?

Даже сегодня, когда Венеция давно и уютно обосновалась в моей душе, я по-прежнему отношусь к ней с подозрением. Сегодня утром, 6 ноября года, я приехала в Венецию с двумя приятелями на буксире. Время шло, зал пустел, но я обратила внимание, что один столик, самый дальний от нас, оставался занятым. Я почувствовала на себе мягкий ненавязчивый взгляд одного из четверых мужчин, сидевших в углу. Не придав значения, я повернулась обратно к своему бокалу.

Вскоре мужчины и мы остались в одиночестве. Через несколько минут подошел официант и пригласил меня к телефону. Не могли бы мы встретиться завтра в это же время? Я догадалась, что разговариваю с одним из мужчин, вышедших из кафе несколько минут.

Хотя я довольно точно поняла смысл его фразы, ответить на итальянском все равно не могла.

Домино - Росс Кинг

Я пробормотала в трубку на странной смеси языков что-то типа: Я уже забыла об итальянце с красивым голосом. Но он был здесь, на сей раз — без коллег, и очень похожий на Питера Селлерса. Мы улыбнулись друг другу. Я села рядом со своими спутниками, и он, похоже не найдя предлога, чтобы подойти к нам, повернулся и вышел.

Несколько ударов сердца спустя тот же самый официант, теперь уже чувствуя необычность происходящего, приблизился, глазами показывая на телефон. Я подошла, и красивый голос старательно произнес по-английски, возможно решив, что вчера я его не поняла: Мы не уехали в Неаполь ни на следующий день, ни позже, завтракали в полюбившемся кафе, и каждое утро встречали Питера Селлерса. Лично мы не общались. Я по-прежнему отказывалась от свидания.

Ну просто потерянный ребенок. Мы остановились, и моя подруга Сильвия не выдержала: У него такое трогательное выражение лица. Я присела рядом с обладателем красивого лица и чудесного голоса, выпила с ним вина. Говорили немного, кажется, о дожде и почему я не пришла сегодня завтракать.

Он рассказал, что работает менеджером в расположенном неподалеку филиале Коммерческого банка Италии, что уже довольно поздно, а единственный набор ключей для открытия сейфа после обеда — у. Я отметила, что у обладателя красивого лица и чудесного голоса еще и руки восхитительные.

Правда они дрожали от волнения, пока он собирал вещи, чтобы отбыть на работу. Мы договорились встретиться вечером, в шесть тридцать, здесь. Я возвращалась в гостиницу в смешанных чувствах и провела день в своем крошечном номере, лежа в кровати, наслаждаясь по обыкновению чтением Томаса Манна. Даже теперь, по прошествии стольких лет, это ежедневный ритуал. Я подтыкала под ноги стеганое одеяло и открывала книгу.

Но в тот день я читала одну и ту же страницу в течение часа. И мне никак не удавалось погрузиться в мир, изображенный в романе, последовать за Томасом Манном, мысленно дотрагиваясь до влажных камней, которых касалась его рука. Сегодня я могла думать только о Питере Селлерсе. Настырный дождь к ночи перерос в бурю, но я решила не отменять встречу. Воды лагуны выплескивались и растекались огромными пенящимися лужами, пьяцца выглядела как озеро черной воды.

Порывы ветра дышали яростью.

Calaméo - Business car style №30 Toyota

Я подошла к стойке портье и попросила телефонный справочник, но там не было нужного мне номера. Я связалась со справочной, но и оператор за номером ничего не нашел.

Свидание провалилось, и не было способа связаться с Питером Селлерсом. Почему я такая невезучая? Я вернулась в бар отеля, где официант по имени Паоло набил мои насквозь промокшие ботинки газетами и разместил их около радиатора с такой торжественностью, будто бы упаковывал драгоценности короны. Я познакомилась с Паоло во время своей первой поездки в Венецию четырьмя годами раньше. Он заварил свежего чая, и я сушила ноги и подол юбки, от которой распространялся запах влажной шерсти, волновалась, с тоской поглядывая на часы и на светопреставление за залитым водой окном.

Мне вспоминался мой первый визит. Бог мой, как я не хотела ехать! Основной целью командировки был Рим, что вполне меня устраивало. И все-таки я очутилась в поезде, идущем на север. Я открыла глаза и увидела, что поезд вытянулся из Тибуртины. Две молодые, розоволицые немки запихали наверх объемные пакеты и устроились напротив. Они были серьезными, застенчивыми, покорно изучали справочник Лоренцетти по Венеции и пили минеральную воду в прогревшемся, душном купе поезда, вырвавшегося из Рима на холмы Умбрии.

Я снова закрыла глаза, вспоминая свою безмятежную жизнь на виа Джулия, где у меня была комната в мансарде старинного палаццо напротив Академии искусств. Я делала бы утром покупки на Кампо дей Фьори. Я открыла бы двадцатиместную таверну, с единственным большим столом, за который садились бы торговцы и ремесленники — поесть добротной еды, приготовленной мною.

Я взяла бы в любовники корсиканского принца. Его кожа была бы смугла, сам он беден, как я, и мы пошли бы вдоль Тибра навстречу нашей любви. И едва я начала рисовать в воображении изящные черты лица моего возлюбленного, в мои мысли вторгся визгливый голосок: У вас там друзья? Я объясняла свои резоны скорее себе самой, чем попутчице. Я уже безнадежно потеряла лицо принца и парировала: Мои причины были не столь возвышенны — я ехала в Венецию, потому что меня послали туда собирать материалы для цикла статей.

Две тысячи пятьсот слов о bacari, традиционных венецианских винных барах; еще две тысячи пятьсот к вопросу о постепенном погружении города в лагуну; и обстоятельный кулинарный обзор. Я предпочла бы остаться в Риме. Я хотела спать там, просыпаясь от солнечного луча, играющего искрящимися пылинками сквозь щели в ставнях.

В Риме мое сердце бьется по-другому, я не иду, а лечу и яснее вижу. Я чувствовала души домов, проникала в их древние тайны. Я люблю Вечный город, он одарил меня пониманием, что человек — только искра, едва заметный светлячок на фоне вечности.

Мне нравилось, что за ланчем, затаив дыхание в ожидании жареных артишоков, я мечтала об ужине. А за ужином вспоминала персики, которые ждали в вазе с прохладной водой около моей кровати. Я почти восстановила лицо принца в своем воображении, как поезд въехал на Понте делле Либерта.

Я открыла глаза, чтобы увидеть лагуну. Тогда я, конечно, не представляла, как быстро восхитительная старая принцесса затянет меня в свои сети, как ослепит и закружит, как только она умеет, взрывая утро выстрелами золотого света, закутывая вечер в синие сумерки мечты.

Я улыбнулась Паоло, мы понимали друг друга по-родственному, без слов. Он рядом — следит, чтобы мой чайник оставался полным. Около одиннадцати тридцати штормовой ветер стих. Я надела ботинки, не потерявшие форму благодаря газетной бумаге. Влажная шляпа на все-еще-влажные волосы, все-еще-влажное пальто на плечи; я собиралась духом для обратного рывка к гостинице. Кольнула мысль, дрожью отозвавшаяся в сознании. Я пытаюсь припомнить, сказала ли незнакомцу, где мы остановились.

Как я ни очарована Венецией, доверять этому городу не стоит. Кажется, я действительно сообщила незнакомцу название гостиницы, потому что, вернувшись, нашла стопку розовых посланий под моей дверью. Он звонил каждые полчаса от семи до полуночи, в последнем сообщении просил передать, что будет ждать в холле в полдень на следующий день, как раз в то время, когда мы должны будем ехать в аэропорт.

Утро встретило солнышком, которое не покидало нас в Венеции почти до конца пребывания. Я распахнула настежь створки окна навстречу дню, прозрачному и мягкому, будто извиняющемуся за вчерашнюю ночь. Одетая в черные бархатные брючки и водолазку, я спустилась вниз встретить Питера Селлерса, посмотреть ему в глаза и понять, почему мимолетная встреча с абсолютно незнакомым человеком так растревожила. Я спустилась раньше назначенного срока, поэтому вышла наружу вдохнуть свежего воздуха и обнаружила, что как раз вовремя — я наблюдала, как он поднимается по Понте делле Мараведжа, непромокаемый длинный плащ, сигарета, газета, зонтик.

Я заметила его прежде, чем он. И мне нравилось то, что я видела. Я попросила друзей подождать, дать мне полчаса, самое большее час.

Я смотрела на. Я действительно впервые смотрела на. Они того же цвета, как небо, и вода сегодня, и как крошечные, ярко-синие ягоды, которые, по-моему, называют mirtilli, черника.

Он держался одновременно застенчиво и доверчиво, и мы брели, куда глаза глядят. На мгновение мы остановились на Понте дель Академия. Он забыл, что у него в руках газета, выронил, наклонился за ней, и — стремительный укол зонтиком прямиком в толпящийся за нами народ.

Их он нашел, затем начался поиск следующей сигареты, чтобы заменить ту, что только что вылетела из его рта в канал. Он спрашивал, верю ли я в судьбу и в существование vero amore, истинной любви. Он прятал взгляд, глядя в воду, голос его звучал хрипло, с паузами, чтобы точнее сформулировать, скорее для себя самого, чем для.

Он смотрел на меня, будто хотел поцеловать, я не была против, но догадывалась, что и зонтик, и газета полетят в воду и, вообще, мы слишком стары, чтобы разыгрывать любовные сцены на публике. Разве мы не слишком стары? Я стремилась бы к поцелую, даже не имей он глаз цвета черники, даже если бы он был похож на Тэда Коппелл. Во всем виновата магия места: Я бы очень удивилась, возникни у меня такое желание, если бы я встретила его, например, в Неаполе.

Он говорил так уверенно, будто просматривал некое внутреннее досье, фиксирующее мои передвижения по Европе. Вы приезжали в Венецию в течение четырех лет? Да, я приехала в Венецию 2 декабря, а в Милан вылетела вечером одиннадцатого.

Он, конечно, принял меня за другую женщину, и я собиралась сообщить ему об этом, но он уже углубился в воспоминания. На вас было длинное белое пальто, очень длинное, закрывающее лодыжки, и ваши волосы были убраны в узел так же, как.

Этот человек не венецианец, по крайней мере, я никогда не видел его. И прежде, чем я смогла вставить хоть полслова, незнакомец спросил: Я понимала, что он не ждет ответа, поэтому молчала.

Теперь он заговорил быстрее, и я перестала понимать слова и целые фразы. Я попросила его не отворачиваться и, пожалуйста, говорить медленнее.

Я остановился в нескольких шагах, и так и остался стоять в восхищении. Я провожал вас взглядом до тех пор, пока вы и тот человек не ушли по пьяцце к причалу.

Он подкреплял свои слова жестами, нервными движениями рук, пальцев. Его глаза настойчиво искали. Понимаете, ну что я мог сказать? И я отошел в сторону, позволяя событиям идти своим чередом. Я искал вас в толпе на следующий день и в последующие, хотя знал, что это бесполезно.

Если бы я столкнулся с вами, идущей в одиночестве, то попытался бы остановить вас, сделав вид, что обознался. Или нет, я сказал бы, что пальто очень вам идет. Но, так или иначе, я не встретил вас снова, но все время помнил. Все эти месяцы я пробовал представить себе кто вы. Я мечтал услышать звук вашего голоса. Женщина в белом пальто. Видите ли, я ждал. Лелеял в своем воображении, полюбив в тот день на пьяцце. Я потеряла дар речи. Нельзя сказать, что я влюбился с первого взгляда, я и лица вашего толком не.

И если вам кажется, что я безумен, я соглашусь. Его глаза метали синие молнии, пристально вглядываясь в мое лицо. Я опустила глаза, а когда подняла их снова, выражение его лица уже смягчилось. Но нет никакой мистики в том, что вы случайно встретили меня, и эта встреча вам запомнилась, а год спустя повторилась.

Венеция — маленький город, если бываешь здесь часто, то видишь тех же людей снова и. Я не думаю, что наша встреча — указующий перст судьбы. Да и вообще, как вы могли влюбиться в профиль?

Кроме профиля у меня есть бедра, грудь, характер. Я люблю, и сожалею, что это не слишком удобно для. Я в полной растерянности. Во мне боролись противоречивые желания: Мы можем писать друг другу, звонить. Весной я вернусь, и мы подумаем, как нам быть. Слова вырвались раньше, чем я понимаю их значение, упали и замерли. Над столиком повисло глубокое молчание, прошло время прежде, чем мы начали шевелиться.

Не дожидаясь счета, он положил лиры на стол под стеклянную вазочку с подтаявшим земляничным мороженым, каплями стекавшим на бумажные деньги. Мое лицо горело, я чувствовала нервное возбуждение, прилив противоречивых эмоций, не поддающихся описанию, скорее страх, мало чем отличающийся от радости. Возможно, это память о моих прошлых венецианских дурных предчувствиях?

Предубеждение не дает разглядеть реального человека? Действительно ли это — свидание? Я тянулась к незнакомцу. Я отталкивала его с подозрением.

Теперь, когда Венеция прокралась в мою душу, я боюсь. Он и Венеция — явления одного порядка? Может ли мой сказочный корсиканский принц работать в банке? Почему судьба не объявится, например, в виде двенадцатиголовой задницы, одетой в фиолетовые брюки, с плакатом на шее, чтобы не было никаких сомнений? Я вовсе не была влюбчива, ни с первого взгляда, ни с полувзгляда, ни легко, ни в течение долгого времени.

Мое сердце сложено из ржавых шестеренок, держащих его на замке. В этом я абсолютно уверена. Мы брели через Кампо Мании к Сан-Луке, обмениваясь ничего не значащими словами. Я замерла посреди шага. Он повернулся и обнял. Он держал меня в объятиях. Я обнимала в ответ. Когда мы вышли со стороны дока Орсеоло на Сан-Марко, Марангон прозвонил пять. Он — двенадцатиголовая задница в фиолетовых штанах! Он — судьба, и колокола признают меня, только когда я с. С тех пор как я вышла из гостиницы, прошло пять часов.

Я позвонила друзьям, все еще ждущим меня в отеле, и поклялась встретить их и мой багаж непосредственно в аэропорту. Последний самолет на Неаполь — в семь двадцать.

Большой Канал был неправдоподобно свободен от обычной путаницы яликов, гондол и sandoli, байдарок, давая возможность tassista гнать водное такси, опасно накренив, жестко ударяясь о волны. Питер Селлерс и я стояли на палубе, на ветру и неслись навстречу кроваво-красному закату. Я вытащила из сумочки серебряную фляжку и маленький тонкостенный стаканчик в бархатном мешочке.

Разлила коньяк, мы выпили. Он снова смотрел на меня так, будто мечтал поцеловать, я рассматривала виски, веки, прежде чем он нашел мои губы. Мы не слишком стары. Мы обменялись телефонными номерами, визитными карточками и адресами, у нас нет более мощных амулетов.

Он спросил, не мог бы он присоединиться к нам через неделю там, где мы будем в этот момент. Он спросил, когда я возвращаюсь домой, я ответила. Дрожащий, бледный как полотно, он шел через ворота. Он опоздал на пересадку в аэропорту Кеннеди, передвигаясь недостаточно быстро через пространство больше Лидо, венецианского острова, где он живет.

Полет был безусловно самым долгим промежутком его жизни, который он перенес без сигареты в зубах, с тех пор как ему исполнилось десять лет. Я протянула букет, он взял, и мы поехали домой, будто так всегда было и всегда. Пальто, шляпа, перчатки и теплый шарф — не раздеваясь, он мягко скользил по дому, пытаясь что-то найти. Он открыл двустворчатую дверь, явно ожидая увидеть гардероб, но это был холодильник, поразивший его воображение.

Я начала суетиться на кухне. Он обнаружил маленькую корзинку tagliatelle, домашней лапши, которую я раскатала и нарезала днем. Я приготовила ванну, с таким тщанием, как для собственного ребенка или давнего любовника: А сама села с крошечной рюмочкой сухого хереса. Время тянулось тревожно медленно, потом он неторопливо вошел в гостиную, встряхивая роскошными, влажными волосами. На нем старомодный темно-зеленый шерстяной халат, один из карманов порван, торчала пачка сигарет. Бордовые теплые носки с рисунком в ромбики натянуты до тощих коленок, на ногах уютные замшевые шлепанцы.

Я сказала ему, что он похож на Рудольфо Валентино. Мы устроились за низким столиком напротив зажженного камина. Сидим на подушках, потягивая красное сухое вино. Такой вот ужин с незнакомцем. На столе белое овальное блюдо с тушеным луком-пореем, припущенным в сметане, под золотой, пузырящейся корочкой эмменталя и пармезана.

Я снова стала перелистывать словарь, делая вид, что ошиблась. Оказалось, мой герой очень любит лук-порей, пока тот называется луком-шалот. Еще была tagliatelle, тонкая желтая лапша, запеченная в соусе с грецкими орехами.

Нам и хорошо, и немного неловко. Мы больше улыбались друг другу, чем говорили. Я попробовала рассказать немного о моей работе, о том, что я журналист и что пишу главным образом о пище и вине. Объяснила, что я — повар. Он кивал снисходительно, но кажется, находил мои верительные грамоты не слишком убедительными.

Молчание его не тяготило. Густой темный сок фруктов мешается, образуя с сахаром корочку, из-под которой вырывается чудесный сладкий пар, мы поставили пирог между нами и ели его прямо из потрепанной старой кастрюльки, в которой я пекла. Фернандо зачерпнул последнюю ложку сливового сиропа, и мы допили вино.

Он встал и пересел ко. Он разглядывал мое лицо, потом нежно прикоснулся, обхватив за подбородок и слегка наклонив вправо. Я хочу к тебе, в твою кровать. Мой герой, незнакомец, спал, прижавшись щекой к моему плечу, а рукой крепко обняв за талию. Я бодрствовала, легко гладя его по волосам. Венецианец в моей постели, я чуть не произнесла эти слова вслух. Я поцеловала его в макушку и снова вспомнила неприязненную резкость, с которой ставила мне задачу наш редактор, отправляя много лет назад в командировку.

Почему мы не встретились тогда, в первой поездке? Вероятно, потому что мой редактор не ставила мне задачу привести с собой кусочек Венеции. Тем не менее он здесь — незнакомец с длинными тощими ногами. И мне надо поспать. Как я могла спать? Я вспоминала то отстраненное равнодушие, которое всегда испытывала по отношению к Венеции.

Я всегда находила возможность отложить поездку. Даже после того, как моя застарелая неприязнь была исцелена первыми часами в Венеции, я всегда прятала поглубже желание вернуться, прося отправлять меня на задания по возможности куда-нибудь поближе, переворачивая отдел путешествий в поисках подходящего, дешевого билета.

Я отправилась в Сент-Луис, Миссури, из Калифорнии поздней весной, жила в течение двух месяцев в арендованной комнате, пока не была закончена реконструкция дома и не открылось маленькое кафе. К июню жизнь обрела привычный ритм: Тут меня обуяла охота к перемене мест. Не находя покоя, в первых числах ноября я отправилась со своими друзьями, Сильвией и Гарольдом, прямиком в сладкие объятия Венеции. По утрам мы располагались на кухне лицом друг к другу на выцветших бархатных стульях: Устроившись, мы говорили о.

Я рассказал о детстве, о том, как был молод. В сущности, я самый обыкновенный человек. В кино меня взяли бы на роль человека, не привлекающего внимания женщин.

Он не грустил и не извинялся, изображая себя. Однажды утром он спросил: Как представляла свою жизнь? Многие свои фантазии я воплотила. Я мечтала о детях. Это было главным моим желанием. После того как они родились, большинство моих надежд было связано с.

И когда они стали старше, я начала мечтать немного по-другому. Но я действительно пережила многие из своих фантазий. Хотя некоторые развеялись, как дым. Я помню все, и вокруг меня всегда витают новые идеи. Я рос, думая, что мечты — удел отчаявшихся неудачников. В детстве священники, и учителя, и мой отец внушали мне понятия логики, разумных мотиваций, этики, достоинства. Я хотел летать на самолетах и играть на саксофоне.

Я сбежал в колледж, когда мне исполнилось двенадцать, и, поверь мне, жизнь среди иезуитов не сильно поощряет мечтательность. Когда я возвращался домой, что случалось не слишком часто, обстановка там была такая же мрачная.

Юность и особенно отрочество были неприятным периодом, во время которого почти каждый пробовал руководить мною. Его речь ускорилась, я вынуждена просить, чтобы он говорил помедленнее, растолковывал бы мне значение то одного, то другого слова. Я еще разбираюсь с иезуитами и саксофоном, в то время как он уже рассуждал о собственной загубленной юности.

Он полагал, что если будет говорить громче, я буду понимать лучше, и теперь он брал дыхание, как стареющий тенор, и его голос нарастал крещендо. Я рано научился хотеть того же, чего хотел. И со временем на мои глаза слой за слоем легла еле проницаемая для белого света повязка, сквозь которую не проникнуть мечте. Почему они были завязаны? Я — дура, которая, после двенадцати часов проживания с итальянцем, не успевает следовать за полетом его фантазии.

Он добавлял третье измерение, чтобы втолковать. Он возвышался посреди кухни. Рывком подтянув носки до морщинистых коленок, поправив халат, он обертывал кухонное полотенце вокруг глаз, выглядывая через край.

Незнакомец добавил к скорости и звуку театральное мастерство. Можно было не сомневаться. Иногда я выглядывал как бы искоса, всматривался сквозь дымку, чтобы понять, могу ли мельком увидеть старые мечты в реальном свете. Иногда мне казалось, я что-то такое. Но проще было жить с завязанными глазами. По крайней мере, до сих пор. Или, возможно, не Эдит Пиаф.

Сколько же в нем глубокой тоски! И эти постоянные мысли о времени… Когда я спросила его, почему он сорвался так быстро, не дрогнув перед перспективой пересечь океан, Фернандо ответил, что устал от ожидания. Я слишком долго ждал. Я чувствую, как время течет сквозь пальцы. Их не сдашь на депозит. Эта аллегория давала блестящую возможность разобраться, от чего отталкивается в своих рассуждениях мой герой.

Один за другим, я просто переживал их, и они проходили. Это довольно обычное явление, если ты один, просто находишь себе безопасную нору и прячешься в.

Каждый раз, когда бы я ни задумывался о сути бытия, что мне интересно, что я чувствую, чего хочу, ничто не задевало меня глубоко, не становилось важным, не имело значения больше, чем что-нибудь.

Жизнь катилась мимо, а я волочил ноги, всегда на два шага позади. Все ошибки — чужие, заслуги —. Когда пришла моя очередь, я начала рассказывать о вехах своей жизни — как мы двигались от Нью-Йорка к Калифорнии, о не долгом, неприятном опыте работы в Американском кулинарном институте в Гайд-парке, о гастрономических путешествиях в самые отдаленные части Франции и Италии в поисках лучшей еды и вина.

Звучало как история болезни, и после короткого перечисления подобных эпизодов я поняла, что все это уже не важно, что бы я ни делала и кем ни была до этой минуты — все осталось в преамбуле. Даже в эти первые дни вместе было пронзительно ясно, что чувство к незнакомцу превзошло другие приключения в моей жизни. Оно перетасовало все и вся, куда бы я не двигалась. Любовь Фернандо походила на локальное землетрясение, которое прояснило для меня важнейшие жизненные схемы. Я не претендовала на полное понимание владеющих нами чувств, но охотно позволяла необъяснимому обладать магическими свойствами.

У меня был собственный набор устоявшихся ценностей и привычек. Потрясающе, с какой нежностью один человек открывает свое сердце другому. Он полюбил доставать focaccia, пшеничные лепешки, из печи деревянной лопаткой, учась ловко переворачивать горячие плоские хлебцы на стеллажи для охлаждения.

Мы всегда выпекали один небольшой хлебец для себя в самой горячей части печи, где он получался коричневым, как лесные орехи. Нетерпеливо ломали ароматное совершенство, обжигая пальцы. Фернандо признался, что обожает запах моей кожи, пропахшей свежеиспеченным хлебом и розмарином. Днем мы заходили в офис газеты, если я вела колонку, чтобы кое-что отредактировать или поменять.

Он совсем не знал географию, и еще три дня назад не представлял, что Сент-Луис находится в Миссури. Фернандо сказал, что понимает теперь, почему менеджер в туристическом бюро в Венеции сильно раздражался, когда он требовал зарезервировать ему билет до Сент-Луиса в штате Монтана. Что не мешало ему предложить мне в один день прогуляться по Большому каньону с заездом на ланч в Новый Орлеан.

Мы разговаривали о том немаленьком периоде жизни, когда росли мои дети. Я достала из ящика письменного стола небольшой альбом для фотографий в зеленой матерчатой обложке, ища снимок, чтобы показать дом на Лейн Гейт-роуд в Колд-Спрингс, штат Нью-Йорк, который все мы так любили. Устроившись у камина, мой герой рассматривал старые фотографии.

Я села рядом и увидела, что он все время возвращается к снимку, на котором я держу на руках новорожденную Лизу. Он заметил, что лицо ребенка прекрасно, оно осталось таким же красивым на более поздних снимках, фотографиях взрослой женщины.

Он уверял меня, что я тоже очень красива, мы с Лизой удивительно похожи. Фернандо выразил сожаление, что он не знал меня тогда, хотелось бы ему прикоснуться к лицу на старой фотографии. Затем незнакомец начал расстегивать пуговицы на моей груди, его руки были красивыми, большими и теплыми, не слишком ловкими, поскольку он запутался в бретельках лифчика.

Он обнаружил немало хлебных крошек между моих грудей. Весь твой день отложился в декольте. Я хохотала до слез, а он продолжал: Как часто ты плачешь? Ты всегда будешь полна lacrime e bricole, слез и крошек? Он вдавил меня в прохладный плюш дивана, и пока мы целовались, я чувствовала вкус собственных слез, смешанный с крошками имбирного печенья. Да, крошки — вечный символ моего неудержимого желания все время что-нибудь грызть, а моя грудь выступает достаточно, чтобы им было где задержаться.

Смеяться до слез или смех сквозь слезы, кто знает причину? Из тех, что навсегда — часть души. Они не жалят, не вызывают слез, ночных слез, когда бередятся старые раны. Мой крик — скорее радость и удивление, чем боль. Вопль трубы, теплое дыхание ветра, звон колокольчика на заблудившемся ягненке, дым догорающей свечи, первый луч солнца, сумерки, свет от камина.

Я плачу, опьяненная жизнью. И возможно, совсем немного — из-за того, как стремительно она бежит. Не прошло и недели, как однажды утром я проснулась абсолютно больной.

Я никогда не болела гриппом. Я даже не простужалась годами, и вот теперь, именно сейчас, когда в моей розовой, застеленной шелком постели лежал настоящий венецианец, я горела в лихорадке, в горле пожар, на груди стофунтовый камень, не дающий дышать. Я задыхалась от кашля, пытаясь вспомнить, что есть у меня в аптечке, но увы, там были только витамин С и просроченная, десятилетней давности бутылка с детской микстурой от кашля, сопровождавшая меня в переездах от самого Нью-Йорка.

Думаю, это генетическая память, навеянная ужасами средневековья. Лихорадка вне всякого сомнения должна привести к медленной и мучительной смерти. Он прижался еще горячей после сна щекой к моей груди и сообщил, что мое сердце бьется очень быстро и это — грозный признак. Он поинтересовался, где лежит термометр, и я вынуждена была признаться, что у меня его. Я впервые увидела, как лицо Фернандо исказилось от боли.

Я поинтересовалась, почему отсутствие термометра так его расстроило. Не обращая внимания на нижнее белье, он натянул джинсы и просунул голову в свитер, готовясь к миссии милосердия. Я написала требуемое на бумажке, добавив: Смеяться было больно и неудобно, но сдержаться я не смогла.

Фернандо заявил, что истерика не редкость в таком состоянии, и проверил наличность. Кроме лир он обнаружил два золотых южноафриканских крюгеранда. Я напомнила, что аптека принимает только доллары, и он воздел руки к небу, сообщив, что теряет время впустую.

Он ушел, в спешке натягивая пиджак, закручивая шарф вокруг шеи, водружая на место меховую шапку и натягивая левую перчатку, правая испарилась во время перелета над Атлантикой.

Итак, венецианец бесстрашно отправился в экспедицию по Дикому Западу. Это стало его первым столкновением с американской действительностью. Он вернулся, потому что забыл словарь, дважды поцеловал меня, качая головой, просто отказываясь верить, что с нами такое стряслось. Напившись теплого чая и приняв множество таблеток и микстур, которыми венецианец меня напичкал, я проспала большую часть дня и всю ночь. Проснувшись среди ночи, я обнаружила его сидящим на краю кровати, внимательно наблюдающим за мной, и глаза его были полны нежности.

Dormi, amore mio, dormi. Спи, любовь моя, спи. Я любовалась на его узкие сутулые плечи, на лицо, полное беспокойства. Он встал, чтобы поправить одеяло, я смотрела, как он склоняется надо мной, тощий человек, одетый в шерстяное белье, ходячая реклама стимулятора мышц, и думала, что он — самое красивое, что я когда-либо видела. Ты была очень больна, и сейчас больна, и нуждаешься в отдыхе.

Но ты должна знать, если случится так, что ты умрешь раньше меня, я придумал способ, как найти. Я не желаю ждать еще пятьдесят лет и пойду к святому Петру, спрошу, где кухня, точнее, дровяная печь. Как думаешь, в раю пекут хлеб? Если да, то ты будешь там, обсыпанная мукой и пахнущая розмарином. Он говорил мне все это, расправляя сбитое постельное белье, пытаясь выровнять непослушные углы простыни. Когда конечный результат его удовлетворил, он подсел поближе, мой венецианский незнакомец, похожий на Питера Селлерса и немножко на Рудольфо Валентино, и глуховатым баритоном запел колыбельную.

Ласково коснувшись моего лба, он произнес: Следующим утром, ориентируясь на запах его горящей сигареты, я вышла в гостиную. Он лег рядом, и мы заснули как дети. Утром того дня, когда он должен был улетать в Венецию, мы решили не сидеть дома, даже кофе не допили.

В кафе мы тоже не пошли. Мы долго гуляли по парку, затем нашли скамью, чтобы отдохнуть. Стаи диких гусей с прощальными криками кружились в холодном прозрачном небе. Важно, что теперь они уже в пути. Теперь я по-другому чувствую. Да, я чувствую себя связанным обетом. Я чувствую себя уже женатым на тебе, будто всегда был на тебе женат, только не мог найти. Мне даже кажется лишним делать официальное предложение.

Лучше сказать, пожалуйста, не исчезай из жизни. Тихий голос мальчика, делящегося тайной. Вернувшись тем вечером из аэропорта домой, я зажгла огонь в камине спальни и бросила на пол подушки, потому что он так делал каждый вечер. Я сидела там, где обычно сидел мой незнакомец, натянув его шерстяную фуфайку на ночную рубашку, и чувствовала себя хрупкой и потерянной. Мы обо всем договорились. Он должен начать собирать документы, чтобы мы могли зарегистрировать брак в Венеции.

Я собиралась завершить свои дела в Америке и приехать в Италию так быстро, как смогу, держа в уме июнь в качестве крайнего срока. Я решила спать у огня, стянула с кровати одеяло и свернулась под. Рубашка пахла его телом. Я наслаждалась этим запахом. Я была ошеломлена переменами в моей жизни, причем скорее их стремительностью, чем самой сутью. Я искала причины этого folie a deux, безумия на двоих. Все это любовное сумасшествие не давало возможности судить объективно.

Земля никогда не уходила у меня из-под ног. Мое нынешнее чувство — тихое. За исключением первых часов в Венеции, не было беспорядка, сумятицы, никаких метаний, свойственных женщине среднего возраста перед решительным поступком в ее жизни.

Все двери открыты, и из них струится теплый свет. Это не просто новая перспектива, но единственно возможное действие, зависящее только от меня, решительный шаг, который я никому не позволю помешать мне сделать. Я не должна была убеждать себя в своей любви, взвешивать его достоинства и недостатки. Как часто мы не позволяем себе простых ответов. Мгновение он непонимающе смотрел на товарища. Затем понял и воскликнул: Но задрожал всем телом. Уже в конце мая выпало несколько жарких дней подряд и не упало ни капли дождя.

Блеклой дымчатой голубизной небо неотрывно смотрело на охваченную жаждой землю, а к вечеру оцепеневшая жестокая дневная жара уступала место влажной тяжелой духоте, которую лишь усиливало слабое дуновение ветра.

В один из таких вечеров наш славный малый в одиночестве бродил по загородным холмам. Сидеть дома ему было невыносимо. Он опять заболел; опять его охватила та ненасытная тоска, которую он вроде бы давно утолил всем своим счастьем.

Но вот опять взвыл. Чего же еще ему надо? Все Рёллинг, этот Мефистофель. Только добродушнее и глупее. И созерцанье гордое затем Вдруг заключить… а чем — сказать мне стыдно! По крайней мере именно он, снова увидев его бледность, впервые назвал все своими грубыми именами и оголил то, что прежде было окутано туманом смутной, мягкой грусти!

И он пошел дальше, в духоту, усталым, однако устремленным шагом. Он никак не мог отыскать жасмин, запах которого преследовал.

Вообще-то никакой жасмин еще не цвел, но он чувствовал этот сладкий, дурманящий запах повсюду, едва выходил на улицу. На повороте тропинки к похожему на городской вал склону, где росли редкие деревья, прислонилась скамейка. Он сел на нее и уставился. По ту сторону тропинки к вяло скользившей реке почти сразу же спускался поросший высохшей травой склон. За рекой, между рядами тополей проходила прямая как стрела проезжая дорога. По ней на фоне блекло-сиреневого горизонта одиноко, тяжело тащилась крестьянская повозка.

Он сидел, смотрел и боялся пошевелиться, потому что все вокруг замерло в неподвижности. И все время этот неотвязный тяжелый запах жасмина! И во всем мире этот душный гнет, эта неясная, чуть прелая тишина, такая жаждущая, изнемогающая. Он чувствовал, что должно наступить освобождение, откуда-то прийти избавление, стремительно освежающее утоление этой жажды — его и природы… И снова увидел перед собою девушку в светлой античной тунике, ее тонкую белую руку, непременно мягкую и прохладную.

Он встал со смутным полурешением и торопливо, все убыстряя и убыстряя шаг, направился в сторону города. Когда остановился, не до конца осознавая, что достиг цели, в нем вдруг взмыл непомерный страх. Вечер уже совсем сгустился. Вокруг все стихло и стемнело. Редко кто показывался в эту пору в предместье. Посреди множества слегка затянутых облаками звезд в небе стояла луна, почти полная. Вдалеке угадывался вялый свет газового фонаря. Он стоял перед ее домом. Нет, он не хотел заходить, но в нем что-то хотело, и он даже не понимал.

Он стоял, не отрывая взгляда от луны, и это было правильно — он стоял на своем месте. Он лился сверху, с четвертого этажа, из ее комнаты, окно которой было открыто.

Значит, она не занята в театре, она дома и еще не легла. Прислонился к забору и заплакал. Мир такой немой, жаждущий, луна такая бледная. Он плакал долго, поскольку какое-то время ему казалось, что эти слезы — выстраданное жаждой решение, облегчение, освобождение. Но затем глаза высохли и стали горячее прежнего.

А сухая тоска снова надавила на все тело, так что он застонал, застонал о чем-то… о чем-то… Поддаться… поддаться. Нет, не поддаваться, самому!. Однако затем слабое дуновение непонятной боли опять вымыло из него силу. И все-таки лучше просто безвольно поддаться.

Он слабо надавил на ручку входной двери и медленно, волоча ноги, поднялся по лестнице. Служанка взглянула на него в этот час несколько удивленно, но да, госпожа дома.

Она уже о нем не докладывала, и он, коротко постучав, сам открыл дверь в гостиную Ирмы. Он не сознавал, что делает. Не сам подошел к двери — что-то подвело его к. Словно от слабости он выпустил какую-то опору, и дорогу ему теперь серьезным, почти печальным жестом указывала молчаливая необходимость.

Он чувствовал, как какая-то самостоятельная, продуманная воля подталкивала его нутро лишь к болезненному сопротивлению этому безмолвному могучему велению. Поддаться, поддаться, и тогда произойдет нужное, необходимое. Постучав, он услышал тихое покашливание, когда прочищают горло, прежде чем заговорить; потом устало-вопросительно прозвучало ее: И, войдя, он увидел ее у задней стены комнаты на диване за круглым столом в полумраке; на небольшом серванте у открытого окна под абажуром горела лампа.

Тысяча дней в Венеции. Непредвиденный роман (fb2)

Она не подняла на него глаз и, видимо, думая, что это служанка, застыла в усталой позе, прислонившись щекой к спинке дивана. Она, вздрогнув, подняла голову и мгновение смотрела на него с выражением глубокого испуга. Она была бледна, глаза покраснели. Молчаливо-покорное страдание залегло вокруг рта, и поднятый на него взгляд и звучание ее голоса, когда она спросила: Он замер в том же положении и лишь тихо, робко спросил, но вместе с ним задушевно говорило чувство: Она молча опустила глаза на колени, на белый платочек, который сжимала в руке.

Он подошел к ней, сел рядом, взял узкие матово-белые руки, холодные, влажные, и нежно поцеловал каждую; из недр груди к глазам подступали горячие слезы, а он дрожащим голосом повторил: Но она еще ниже опустила голову, так что на него чуть пахнуло волосами; ее грудь вздымалась от тяжелого, беззвучного, охваченного страхом страдания, а нежные пальцы дрожали в его руках, и тут он увидел, как с длинных шелковых ресниц капнули две слезы — медленно и тяжело.

Испугавшись, он прижал ее руки к своей груди, его стиснуло отчаянное, болезненное чувство, и хоть перехватило горло, он громко взмолился: Я не вынесу этого! И она подняла к нему бледную головку, так что они смотрели глаза в глаза, глубоко-глубоко, до самой души, и говорили друг другу этим взглядом о своей любви. И последнюю робость прорезал ликующе-освобождающий, отчаянно-блаженный крик любви, и молодые тела переплелись во вздыбленном конвульсивном натяжении, и дрожащие губы прижались друг к другу в первом долгом поцелуе, вокруг которого потонул мир, а в открытое окно вплывал запах сирени, ставший теперь душным и жадным.

Он поднял нежное, почти слишком тонкое тело с дивана, и они бормотали друг другу в приоткрытые губы, как сильно они друг друга любят. И его странно ужаснуло, когда она, бывшая для его любовной робости высоким божеством, при виде которого он всегда чувствовал себя слабым, неловким, маленьким, под поцелуями пошатнулась… Ночью он один раз проснулся. Лунный свет играл в ее волосах, рука покоилась у него на груди.

Он поднял взгляд к Богу и поцеловал уснувшие глаза; таким славным малым он не был еще. Природа освободилась от удушающей лихорадки. Весь мир дышал освеженным воздухом. В прохладном утреннем солнце по городу шли уланы; люди стояли в дверях, вдыхали сладкий воздух и радовались. По помолодевшей весне он шел домой с задумчиво-блаженной дремотностью в членах, и ему хотелось только одного — докричаться до светло-голубого неба: Это причинило бы ему сильную боль.

Но все было очень хорошо. На душе у него торжественно звонили колокола, почти как во время первого причастия; и когда он поднимал глаза в щебечущую весну и мягко улыбающееся небо, к нему опять вернулось ночное состояние, будто он с серьезной молчаливой благодарностью смотрит в лицо Богу, пальцы его переплелись, и он с неистовой нежностью, как утреннюю молитву, шептал в весну ее имя.

Рёллинг — нет, тот ничего не должен знать. Он, конечно, славный, но ведь опять начнет отпускать свои шуточки и говорить об этом так… странно. И он снова погрузился в. Через восемь дней Рёллинг, разумеется, все узнал. Рассказал бы ты мне эту историю поподробнее. Малыш на глазах становится остроумцем! Что ж, счастья тебе, мой мальчик. Но тому это опять показалось слишком сентиментальным. Чепчики должны быть ей удивительно к лицу! Кстати, я не могу стать другом дома? А может, то, что происходило с нашим героем, в результате совсем отошедшим от знакомых и своих прежних привычек, просто не могло долго оставаться в тайне.

Да, он отошел ото. Мир вокруг него потонул, а он парил над неделями под сплошными розовыми облаками в окружении пиликающих на скрипочках амуров — блаженство, блаженство, блаженство! Всякий раз, когда в незаметном течении времени он имел возможность лежать у ее ног, запрокинув голову, пить ее дыхание, остальная жизнь прекращалась, решительно и бесповоротно.

Упомянутая поза у ее ног была, кстати, характерна для отношений двух молодых людей. В ней очень скоро отразилось все внешнее преимущество двадцатилетней женщины над того же возраста мужчиной.

Именно он из инстинктивной потребности понравиться ей сдерживался в словах и движениях. Кроме совершенно свободной преданности во время собственно любовных сцен, именно он в ее простом обществе не мог держаться вполне непринужденно, ему не хватало развязности. Частично, разумеется, по причине верной любви, но, пожалуй, больше из-за того, что, будучи в свете меньше, слабее, он позволял ей бранить себя, как ребенка, чтобы потом взыскующе-тоскующе просить прощения до тех пор, пока не получал позволения снова прижаться головой к ее коленям, а она ласково гладила ему волосы с материнской, почти сострадательной нежностью.

О да, лежа у нее в ногах, он поднимал глаза, приходил и уходил, когда она этого желала, подчинялся любому ее капризу, а у нее были капризы. Не слишком ли ты увенчал себя покорностью для невенчанного брака?

И ничего про это не знаешь. И не просто люблю, как… как… понимаешь, я люблю ее, как… я… ах, это невозможно описать! Тот действительно ничего не понимал. Но он-то что такое? Он-то что из себя представляет? Отношения были простые, правильные. Он всегда мог взять ее за руки и снова и снова повторять: Звучало оно примерно так: Вечерний сумрак впереди, День исчезает понемногу.

Сложи ладони у груди И обратись глазами к Богу. О, не Его ли скорбный взгляд На нас покоится смиренно? Не эти ль очи говорят О том, что счастье наше бренно, Что сменят весен благодать Пустые зимы с их тоскою, Что человек рожден блуждать, Ведомый жизни злой рукою?.

Но нет, испуганно главой Ко мне не льни, ведь счастье живо, И веселится лист живой В объятьях солнца шаловливо. К груди моей — прижмись. Любовь — ликуя — смотрит ввысь — Благодаря и уповая [5]. Однако стихотворение тронуло его не потому, что он действительно и всерьез вообразил себе возможность конца. Это была бы самая безумная мысль. Прямо из сердца у него вообще-то вышли только последние строки, где печальная монотонность звучания в радостном возбуждении нынешнего счастья прерывалась быстрыми, свободными рифмами.

Все остальное было только своего рода музыкальное настроение, заставлявшее его утирать с глаз неясные слезы. Он снова писал письма домой, которые, разумеется, не понимал ни один человек. Там в принципе вообще ничего не было, зато наличествовала самая возбужденная пунктуация и особенно изобиловали вроде бы совершенно немотивированные восклицательные знаки. Но как-то нужно же было известить о своем счастье и объясниться, а поскольку, по размышлении, он не решился вполне открыть дело, то и придерживался многозначных восклицательных знаков.

Нередко он тихонько блаженно улыбался себе, представляя, как даже его ученый отец ни за что не расшифрует эти иероглифы, на самом деле означавшие всего-навсего: Утро выдалось в самом деле восхитительное. Было еще довольно рано, около девяти. Солнце пока лишь приятно гладило кожу. И пахло так хорошо — точно так же, пришло ему в голову, как и в то утро после первой волшебной ночи. Он пребывал в прекрасном расположении духа и бодро постукивал тростью по белоснежному тротуару.